вторник, 20 марта 2012 г.

3 С.А.Павлюченков Военный коммунизм в России власть и массы

Да и для Троцкого потребность перехода к новой экономической политике также оказалась недостаточно осознанной, поэтому он легко отступил от своих предложений и стал последовательным приверженцем государственного принуждения вплоть до 1921 года.
IX съезд РКП(б), состоявшийся 29 марта — 5 апреля 1920 года, явился вехой очередного крупного этапа в совершенствовании воен-нокоммунистической системы. В. первую очередь его главнейшие решения о милитаризации промышленности и транспорта тяжелым бременем легли на остатки рабочего класса, закрепостив его на предприятиях. «Единый хозяйственный план», «милитаризация», «единоначалие», «военные методы работы» — вот круг тех понятий, которыми был намечен курс IX съезда и которые в тех условиях с разных углов зрения означали одно — усиление государственного принуждения во имя строительства социализма.
IX съезд открыл новый и последний этап в истории военного коммунизма. В этот заключительный период идея непосредственного перехода к социализму военнокоммунистическими методами начинает наиболее очевидно довлеть в планах и политике большевиков, вопреки уже ясно определившейся общественной потребности в новом курсе. Ставка руководства на принудительные методы, установка на окончательное истребление рыночных отношений, денежной системы и т. д. приходят в открытое противоречие с интересами подавляющей части общества. Это противоречие проявилось в ряде ключевых моментов, когда правительственная политика столкнулась с усиливающимся недовольством рабочих и крестьянских масс и усилением соответствующих настроений в руководящем слое общества.
К лету 1920 года потребность в изменении продовольственной политики стала на местах настолько очевидной, что даже в консервативной среде продовольственных комиссаров появляется множество сторонников отмены продовольственной диктатуры. Это продемонстрировало состоявшееся в июне—июле 2-е Всероссийское продовольственное совещание, на котором происходила борьба за выбор стратегии на предстоящую продовольственную кампанию. Вопрос стоял так: либо переход к продналогу, либо ужесточение продовольственной диктатуры и укрепление государственной монополии. Несмотря на то, что руководству Наркомпрода удалось настоять на втором варианте, сделать это удалось с огромным трудом, при поддержке партийных органов.
В течение 1919—1920 годов в сфере обязательных государственных разверсток оказались почти все основные продукты питания,

ГЛАВА II
а также некоторые виды промышленного сырья: лен, шерсть, кожи и т. д. Размеры обязательных поставок с каждым годом возрастали. «Разверстка должна охватить все»,— так формулировали свою задачу в Наркомпроде в соответствии с установками общего курса на развитие военнокоммунистической системы. Наркомпрод с его репрессивным аппаратом превращался в стержень всей советской экономики. В этот период Ленин вновь возвращается к идеям провалившегося декрета 1918 года: «Надо, чтобы ни одного лишнего пуда не было ни у одной крестьянской семьи... чтобы излишки хлеба были полностью сданы государству рабочих»,— говорил он в октябре 1920 года на III съезде РКСМ (82).
На усиление реквизиционной политики и почти полное отсутствие государственного обмена с деревней крестьяне отвечали резким сокращением производства. В сочетании с уменьшением посевных площадей, стремление Наркомпрода путем разверсток добиться полной монополии на продукты приводило к еще большему разрушению хозяйств, поскольку, особенно в Европейской России, реквизиции подвергались уже не только «излишки», но и семенной материал и необходимое для питания крестьянской семьи. Сохранение и развитие политики продразверстки в 1920—1921 продовольственном году фатальным образом предопределило наступление страшного голода 1921—1922 годов в наиболее эксплуатировавшихся регионах и гибель миллионов людей.
Отказ большевиков пересмотреть после окончания основного этапа гражданской войны свою аграрную политику вызвал соответствующую реакцию в настроениях крестьянства. Вначале оно предприняло попытку найти легальные способы борьбы за свои интересы. В первой половине 20-го года по всей стране наблюдается стихийное стремление крестьян к объединению в крестьянские союзы. В марте на 11-м Московском губернском съезде Советов они заявляли докладчику Бухарину: «Наша Советская власть победила мировой империализм при поддержке крестьян. Для дальнейшей совместной работы необходимо дать право беспартийным крестьянам объединиться в какой-либо крестьянский союз, под флагом которого крестьяне могли бы защищать свои экономические интересы» (83).
Бухарин назвал идею крестьянского союза антисоветской. Повсеместно инициаторы таких союзов оканчивали свою политическую карьеру в чрезвычайках. Ко второй половине 20-го года, особенно когда крестьянство с объявлением новой разверстки убедилось, что государство расценило его прошлогодний поворот в сторону Советской власти не как основу для взаимного сотрудничества, а как повод 96

МЕТАМОРФОЗЫ БОЛЬШЕВИСТСКОЙ ПОЛИТИКИ
для дальнейшего ужесточения принудительной политики, в сознании крестьян начинает происходить новый перелом.
Сибиряки, с нетерпением ожидавшие в 1919 году прихода Красной армии, летом 1920 года уже начинают подниматься на восстание, вновь начинается уход в партизаны. Сибревком озабочен тем, как разоружить алтайских коммунистов, преимущественно крестьян, которые в прошлом году массами записывались в партию. В центральных губерниях отмечается новое явление. Владимирский губком в отчете ЦК сообщал: «Если раньше продовольственный вопрос стоял гвоздем порядка дня всех крестьянских съездов, собраний и конференций, то за последнее время этим гвоздем стал «текущий момент». Кулачье сумело сорганизоваться не только в волостях, но прибыв и на губернскую беспартийную конференцию, проявило демагогические выходки, вплоть до отказа помощи фронту, требования прекращения войны, учредилки, свободной торговли, отмены трудовой повинности и т. д.» (84). Таких примеров немало и по другим губерниям.
Не добившись уступок от советского государства и потеряв альтернативную точку опоры с разгромом основных сил контрреволюции, крестьянство начало предпринимать попытки самостоятельно, силой повлиять на большевистскую политику. В августе начинается восстание в Тамбовской губернии, известное как «антоновщина». Усиливается движение по всем регионам страны. Информационные сводки ВЧК за вторую половину 1920 года свидетельствуют, что в республике не осталось практически ни одной губернии, не охваченной в той или иной степени так называемым бандитизмом.
Настроение городских рабочих было не многим лучше. Например, в Киеве, в мае, после начала польского наступления, губком партии и профсоюзы попытались провести 25%-ую мобилизацию рабочих на фронт. Мобилизация провалилась. По словам секретаря губкома М. Рафеса, на одном заводе при голосовании резолюции все до одного рабочие воздержались. «На другом была принята резолюция, что рабочие пойдут, если будет мобилизована буржуазия, а также в панике бегущие советские служащие» (85).
С советско-польской войной связан характерный внешнеполитический рецидив военного коммунизма. Речь идет о печально известном марше на Варшаву. В данном случае не имеют значения оперативные подробности этого эпизода войны с поляками, важен общий замысел операции, начавшейся в дни работы II Конгресса Коминтерна. Наиболее точно ее суть выразил Троцкий в выступлении Л на DC партконференции в сентябре, где в бурной дискуссии происхо-li-дил поиск виновных в поражении под Варшавой. Отводя потоки

ГЛАВА II
обвинений от себя и от командования Западным фронтом, безлико намекая на ЦК, он сказал, что «нам задача была дана прощупать под ребра белую Польшу, прощупать так крепко, чтобы из этого, может быть, получилась бы Советская Польша» (86). Троцкий поостерегся прямо указать на Ленина, как главного вдохновителя варшавской авантюры, но тот сам вскоре косвенно подтвердил, что замысел операции был намного шире разумения простого командующего фронтом и даже РВС республики: «Вопрос стоял так, что еще несколько дней победоносного наступления и не только Варшава взята (это не так важно было бы), но разрушен Версальский мир» (87).
К. X. Данишевский, первый председатель российско-украинской делегации на мирных переговорах с Польшей, в неопубликованной части своих воспоминаний определенно указывает, что еще в конце августа Ленин не отказался от мысли возобновить движение на запад. Он связывал с этим возможность развертывания революционного движения в Германии, которое проявилось во время неудачного марша на Варшаву, когда Красная армия сумела вплотную подойти к германской границе. «Конечно, революция в Германии куда важнее революции в Польше»,— подчеркнул Ленин в разговоре с ним (88).
Для исполнения этого замысла командующий Западным фронтом М. Н. Тухачевский подходил как нельзя лучше. По всей видимости, в его карьере немалую роль сыграла характеристика, которую ему, еще командующему 5-й армией Восточного фронта, дал председатель Сибревкома И. Н. Смирнов: «Командарм Тухачевский — 28 лет, с 1917 года в партии, человек безусловно свой, смелый до авантюризма. Мягкий, поддающийся влиянию, с тактичным комиссаром будет в любом месте отлично командовать не только армией, но и фронтом» (89).
Для похода в Европу необходим был именно такой, талантливый, смелый до авантюризма и одновременно послушный командующий. В одном из своих приказов по фронту Тухачевский провозгласил: «На штыках понесем счастье и мир трудящемуся человечеству». Но Европа враждебно встретила посланцев счастья. Красноармейцы, принимавшие участие в походе, говорили, что убедились, что поляки, в том числе и рабочие, не хотят советского строя. «За Бугом в нас стреляли и старый и малый»,— писал один солдат в письме, переданном Троцким Ленину. Это сильно деморализовало армию, солдаты недовольны войной, устали. «Солдатская масса всецело против этой войны»,— говорилось в нем (90).
Гражданское население на театре военных действий также переживало сложные чувства. Командированный ответработник, побы-98

_ МЕТАМОРФОЗЫ БОЛЬШЕВИСТСКОЙ ПОЛИТИКИ
вавший в освобожденных районах, отмечал, что население явно предпочитает Польшу Советской России. «Нигде антисоветское настроение не так ярко, как в местах, освобожденных от поляков, ибо экономически эти места сильно оживились во время оккупации» (91). В частях Красной армии дело дошло уже до того, что в конце октября, во время волнений в нижегородском гарнизоне, на беспартийной конференции около 50 красноармейцев осмелились открыто подать голос за Врангеля (92). Но подобные тревожные сигналы растворялись в подавляющем самоуверенном настроении партийно-государственного руководства.
Еще ни разу за три послеоктябрьских года советское правительство не чувствовало такой уверенности и прилива сил, как в последние месяцы 1920 года. В октябре были заключены предварительные условия мирного договора с Польшей и прекращены военные действия на Западном фронте. В ноябре Красная армия победоносно завершила борьбу с буржуазно-помещичьей контрреволюцией, опрокинув в Черное море врангелевские войска. На хозяйственном фронте отлаженный продовольственный аппарат ударными темпами вел выкачку хлеба у крестьян и гнал его в промышленные районы. Продовольственный паек рабочих Москвы и Петрограда приобрел небывалые для последних лет размеры и регулярность. Население в промышленных центрах стало прибывать. Возвращались рабочие, призываемые по трудовым мобилизациям на оборонные предприятия. Из беспокойной провинции потянулись старожилы — обыватели, стремящиеся вновь обрести спокойное русло столичной жизни, крестьяне, которых гнал в город неурожай минувшего лета. Накормленные рабочие увеличивали производительность труда. Промышленность в ноябре— декабре начинает наращивать выпуск продукции, на 1921 год планируется почти двойное увеличение производства. Знаменитый приказ №1042 наркома путей сообщения Троцкого принес ощутимые результаты, и самый разрушенный участок народного хозяйства — железнодорожный транспорт также переживал подъем. Сократилось количество «больных» паровозов и вагонов, увеличился объем перевозок.
Ввиду ослабления внешней опасности партия большевиков позволяет себе обратить больше внимания на накопившиеся внутренние противоречия и разногласия. Осень 1920 года прошла под знаком нараставших дискуссий в партийном, руководстве и коммунистических организациях по накопившимся проблемам партийного и государственного строительства.
После принятия на себя функций государственного управления партия большевиков унаследовала и даже приумножила недостатки, 1 99

ГЛАВА П
присущие всякому аппарату управления: бюрократизм, неравенство, привилегии. В Советской России складывание строго централизованной партийно-государственной системы в основном относится к началу 1919 года. В это же время преобразуется и ЦК РКП (б), в его составе появляются постоянно работающие органы Политбюро и Оргбюро ЦК. Довольно откровенную характеристику установившейся формы правления дал сам Ленин в работе «Детская болезнь "левизны" в коммунизме»: Диктатуру осуществляет организованный в Советы пролетариат, которым руководит коммунистическая партия. Партией руководит выбранный на съезде Центральный комитет, причем текущую работу приходится вести еще более узким коллегиям — Оргбюро и Политбюро, избираемым на пленарных заседаниях ЦК в составе пяти членов ЦК в каждое бюро. «Выходит, следовательно, самая настоящая "олигархия"»,— хотя и в кавычках, но все же вынужден был признать Ленин (93).
Сторонние наблюдатели давно уже сняли все кавычки с самых неприятных слов и эпитетов в адрес кремлевской верхушки и очень сурово и зло характеризовали то явление, в которое за три года власти превратилась партия большевиков. Украинский социалист Винниченко, одно время пытавшийся найти общий язык с большевистским руководством, писал в дневнике, что РКП(б) — это огромный аппарат чиновников и бюрократов, которым руководит небольшая группа — Политбюро и Оргбюро ЦК. «Централизовано в этой кучке все... Революция мертвеет, окаменевает, бюрократизируется... Исчез энтузиазм, задор, размах. Везде воцарился безъязыкий чиновник, некритичный, сухой, трусливый, формалист-бюрократ... Большинство комиссаров, чиновников и учреждений воруют и берут взятки. Везде формализм и волокита невероятные» (94).
В дневнике Винниченко среди множества подобных нелестных выражений находим слова, обращенные непосредственно к Ленину. Он пишет, что в теории коммунизм отвергает святость авторитетов, но в действительности авторитет отдельной персоны никогда не был так велик, как теперь (95). Действительно, личное значение и влияние вождя революции было несоизмеримо с остальными членами олигархической партийной верхушки. Представители оппозиционной партийной группировки демократического централизма (децисты), отражавшие недовольство массы партийных и советских функционеров образовавшимся разрывом между ними и высшим руководством ЦК, также критически замечали, что в сложившейся cnqTeMe «пролетарского единодержавия» личность общепризнанного вождя товарища Ленина играет исключительную роль, причем «у вождя 100

_МЕТАМОРФОЗЫ БОЛЬШЕВИСТСКОЙ ПОЛИТИКИ
пролетарской диктатуры политические интересы и способности подавляюще господствуют над организационными. Забота об обеспечении политически надежными и послушными людьми, чисто «деловыми фигурами», руководящих мест, господствовала у тов. Ленина еще в эмигрантскую эпоху и особенно проступила за последние годы. На этой почве создается подбор людей, связанных эмигрантскими кружковыми связями (причем здесь политическая надежность в массе случаев противоречит революционно-пролетарской воздержанности и порядочности), а также безыдейных работников, легко подчиняющихся, вследствие внутренней разложенности»,— писали децисты в 1920 году и подчеркивали, что естественным следствием развития единодержавных форм и системы крайней вертикальной централизации является «бюрократическое перерождение верхушек правящего аппарата» (96).
В июле 1920 года партийное руководство было взбудоражено появлением письма секретаря ЦК Е. А. Преображенского о симптомах разложения партии, впоследствии названного письмом о «верхах и низах», в котором тот указывал на обострившуюся после ГХ съезда партии борьбу низов партии с ее верхами в ряде губернских парторганизаций. Низы выступали с призывами против переродившихся лжекоммунистов, партийных генералов и шкурников, повсеместно звучал лозунг: «Долой привилегированную касту коммунистической верхушки!» В самой Москве слово «кремлевский» произносилось коммунистами с враждой и презрением (97). Преображенский особо отмечал опасность раскола среди коммунистов. Тревога по поводу внутреннего состояния партии нашла отзвук в Центральном комитете, и результатом стало обсуждение проблемы на IX партконференции, которая постановила образовать ЦКК — Центральную контрольную комиссию, чьей важнейшей обязанностью стало следить за единством партийных рядов и бороться со злоупотреблениями членов партии.
К концу 1920 года дискуссия о «верхах и низах» органично перешла в русло более широкой общепартийной дискуссии о профсоюзах. Троцкий, окрыленный своими успехами на транспорте, 3 ноября на заседании комфракции V Всероссийской профсоюзной конференции бросает лозунги «огосударствления профсоюзов» и «завинчивания гаек военного коммунизма». Его более осторожные товарищи по ЦК, не склонные экспериментировать с пролетариатом, стоят за сохранение статус-кво профсоюзов и даже допускают возможность расширения рабочей демократии, но в области отношений с крестьянством готовят не менее радикальный проект, который стал мощным заключительным аккордом политики военного коммунизма.
101

ГЛАВА II
Ленин, отрекшись от своих же слов, сказанных им на VIII съезде РКП(б), что «нет ничего глупее, как самая мысль о насилии в области хозяйственных отношений среднего крестьянина» (98), активно поддерживает зародившуюся в недрах Наркомпрода идею широкомасштабного применения государственного принуждения в сельскохозяйственном производстве, которая в конце декабря 1920 года принимает свое законодательное выражение в постановлении VIII Всероссийского съезда Советов о мерах укрепления и развития крестьянского хозяйства. Постановление предусматривало введение принудительных мер в отношении крестьян с целью заставить их прекратить сокращение посевной площади и улучшить качество обработки земли. На этом же съезде в ответ на неоднократные предложения, как со стороны меньшевиков и эсеров, так и со стороны части комфракции, отказаться от политики разверстки и перейти к системе продналога, Ленин хладнокровно ответил, что не видит в этом «ничего конкретного и делового» (99).
Параллельно идет волна декретов Совнаркома в плане «ликвидации» денег. В конце 1920 — начале 1921 года отменяется оплата городским населением государственных услуг по снабжению продовольствием, ширпотребом, топливом, медикаментами, плата за жилье, пользование телеграфом и телефоном. ВСНХ национализирует остатки мелких предприятий, Моссовет окончательно закрывает Сухаревку и разгоняет мелких торговцев на Смоленской и Каланчевской площадях. Теперь уже малейшие проблески сомнений тонут в необычайно дружном хоре голосов народных комиссаров и прочего руководства, уверенного в скором и непосредственном переходе к социалистическому строительству.
В конце 1920 года современники отмечали, что в облике Ленина в первую очередь бросалась в глаза его переутомленность, на щеках появились прожилки, чувствовалось большое напряжение и невероятная усталость. Зав. экономическим отделом «Известий ВЦИК» Г. Я. Рохович в своих письмах умолял Ленина «отвоевать» у своей партии передышку на хозяйственном фронте. «Если бы Вам задали вопрос: через сколько времени Вы полагаете превратить всю Россию в чисто коммунистическую страну, то Вы, наверное, ответили бы, что это произойдет минимум лет через 30—40. Между тем все мероприятия Советской власти в хозяйственной области носят такой характер, как будто в России уже 30—40 лет существует полнейшая коммуна» (100).
На исходе 1920 года государственная воля стремилась выжать из системы военного коммунизма максимальное ускорение и помыслы 102

_МЕТАМОРФОЗЫ БОЛЬШЕВИСТСКОЙ ПОЛИТИКИ
103
власти были устремлены далеко вперед, что не позволяло заглянуть за внешнюю оболочку сложившейся ситуации и понять, что основные узлы общественного механизма находятся на грани разрыва. Даже от очевидных проблем предпочитали отмахиваться, достаточно сказать, что вопрос о тамбовском восстании впервые был рассмотрен в ЦК лишь в начале 1921 года, только через пять месяцев после его начала.
Внешнее благополучие было самым резким образом нарушено со вступлением страны в 1921 год. Буквально с новым годом кризис перешагнул через грань своего подспудного созревания в открытую форму, и первый его удар пришелся по стальным артериям республики — железнодорожному транспорту, который начал катастрофически снижать объем перевозок из-за недостатка топлива. Проблема топлива оказалась напрямую связанной с отношениями с крестьянством и продовольственной политикой. Заготовка дров методом хозяйственного подряда, ввиду его «капиталистического» характера, была упразднена осенью 20-го. Принудительное привлечение крестьян к лесозаготовкам давало весьма незначительный эффект — около 30% от задания (101). Шахтеры Донбасса, которые только и видели что хвосты хлебных маршрутов, проносящихся с Северного Кавказа в Центр, не работали, разворовывали остатки угля для обмена на продовольствие.
В первых числах января стали ощущаться перебои с хлебом в Москве и Петрограде. Выяснение причин показало, что все резервы продовольствия в разоренной Европейской России исчерпаны и надежда остается только на подвоз с отдаленных окраин — Сибири и Северного Кавказа. В это же время помимо нехватки топлива развитию перевозок начало препятствовать еще одно, более грозное обстоятельство. На тамбовщине, в Поволжье, Сибири и других местах ширилось повстанческое движение крестьян, не согласных с продовольственной политикой государства. Их отряды целенаправленно разрушали железнодорожные пути, затрудняя и без того обессилевшее транспортное обращение. Волна крестьянских восстаний в течение января нарастала стремительно, намечался очередной изнурительный этап гражданской войны. В одной Сибири количество повстанцев намного превосходило численность расположенных там частей Красной армии (102). По воспоминаниям секретаря Сиббюро ЦК РКП (б) Данишевского, полтора месяца связь Сибири с Москвой была только по радио. На X съезд партии сибирская делегация ехала вооруженной «до зубов», готовая к прорыву с боем (103).
Сами по себе плохо вооруженные крестьянские отряды не представляли особенной угрозы государству. Оно намеревалось поступить

ГЛАВА II
с ними так же, как и со многими сотнями разрозненных выступлений, случавшимися и раньше. Но после разгрома Врангеля крестьянство нашло себе мощного союзника в лице Красной армии, которая на 90 с лишним процентов состояла из тех же крестьян и на ее состоянии непосредственным образом отражалось брожение умов в деревне. Победоносная Красная армия оказалась ненадежным орудием в борьбе против новой волны повстанческого движения. С наступлением зимы настроение в воинских частях приобрело очень беспокойный характер. Из охваченной восстанием Сибири в Москву летели просьбы отозвать «разложившиеся» сибирские дивизии и прислать хотя бы оборванные и голодные, но верные воинские части.
Одновременно с этим проходила демобилизация. Демобилизованные красноармейцы, возвращаясь на родину, находили свои деревни в полной нищете и отчаянии и прямиком направлялись в отряды восставших. Потом, на X съезде партии, Ленин признает, что демобилизация Красной армии дала повстанческий элемент в «невероятном» количестве.
1 марта 1921 года московские газеты внезапно аршинными заголовками заверещали о подъеме на борьбу с какой-то «новой» контрреволюцией. Слово «Кронштадт» появилось с 3 числа. Восстание гарнизона морской крепости Кронштадт и экипажей некоторых кораблей Балтийского флота, по заключению самой следственной комиссии ВЧК, «явилось непосредственным логическим развитием волнений и забастовок на некоторых заводах и фабриках Петербурга, вспыхнувших в 20-х числах февраля» (104). В петроградском гарнизоне тоже сложилось критическое положение, голодные обмороки солдат приняли массовый характер. «Очень часто красноармейцы просят милостыню по дворам», — сообщал 11 февраля в РВСР и ЦК партии секретарь губкома Зорин (105).
Кронштадтское восстание представляло собой самую серьезную опасность. Оно могло сыграть роль детонатора к тому горючему материалу, который представляла из себя Россия к весне. Многочисленные корреспонденты сообщали в то время в ЦК из разных мест, что обстановка поразительно похожа на ситуацию весной 1918 года, перед самым началом чехословацкого мятежа. Сохранились сведения о том, что как только просочились слухи о событиях в Кронштадте, повсеместно стал наблюдаться массовый отъезд чиновной партийно-советской бюрократии. Очевидец из Екатеринослава вспоминал, что публика произносила слова: «Кронштадт восстал!», созвучно словам: «Христос воскресе!» Базарные спекулянты стали дерзко разговаривать с милицией, а большевики начали откуда-то
т л

МЕТАМОРФОЗЫ БОЛЬШЕВИСТСКОЙ ПОЛИТИКИ
доставать хлеб и распределять среди рабочих наиболее опасных заводов (106).
Петроградские и московские волнения докатились и до Поволжья. В Саратове по инициативе оживших меньшевиков и эсеров рабочие заводов и железнодорожных мастерских стали проводить митинги, на которых обсуждалась и одобрялась переданная им резолюция собрания рабочих и служащих московского участка Рязано-Уральской железной дороги, в которой содержался призыв к всеобщей политической стачке за замену большевистской власти коалиционным правительством и последующим созывом Учредительного собрания (107). В Башкирии из секретных источников ЧК стало известно, что местные националисты во главе с башкирским наркомом по военным делам Муртазином после сообщений о Кронштадте приготовились к выступлению и ждут сигнала из Москвы. «План адский — предварительно вырезать группу ответственных работников» (108).
Однако политический кризис в стране в начале 1921 года не приобрел достаточной силы, способной свалить партию большевиков. Почти за месяц до Кронштадта, в первых числах февраля, ленинское руководство сумело стряхнуть с себя гипноз военно-коммунистических установок и осознало необходимость радикального изменения политики. К февралю же относятся и первые практические мероприятия по свертыванию продовольственной диктатуры и отмене продразверстки, которые получили свое официальное подтверждение в резолюции X съезда РКП (б) от 15 марта «О замене разверстки натуральным налогом», ознаменовавшей переход общества от военного коммунизма к новой экономической политике.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Процесс контрреволюционной организации меньшевиков. М., 1931. С. 386.
2. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 20. С. 527.
3. Процесс контрреволюционной организации меньшевиков. С. 386.
4. Цит. по May В. А. Реформы и догмы. М., 1993. С. 40.
5. Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 34. С. 191.
6. Там же. С. 193.
7. Там же. С. 191.
8. Богданов А. А. Вопросы социализма. М., 1990. С. 348.
9. Труды I Всероссийского съезда советов народного хозяйства. М., 1918. С. 157.
10. Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 36. С. 301.
11. Троцкий Л. 1905. М., 1922. С. 15.
12. Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. СПб., 1896. С. 113—114.
105

ГЛАВА II
13. Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 35. С. 266.
14. Там же. С. 268.
15. Луначарский А. В., Покровский М. И. Семь лет пролетарской диктатуры. М., 1925. С. 23.
16. Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 50. с. 30.
17. РЦХИДНИ. Ф. 158. On. 1. Д. 1. Л. 10.
18. Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 44. С. 197—198.
19. Мартов и его близкие. Сборник. Нью-Йорк, 1959. С. 77.
20. Труды I Всероссийского съезда советов народного хозяйства. С. 102.
21. ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 7. Д. 8. Л. 283. То, что подобные заявления не были пустой фразой, подтверждают события у берегов Черного моря. В марте 1918 года, ввиду того, что рабочие Одессы вынесли резолюцию против Советской власти, войска Южного фронта под командованием М. А. Муравьева отошли на заранее подготовленные позиции, после чего немцы заняли Одессу. (Знамя труда. 1918. 20 марта.)
22. Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 36. С. 265.
23. РГАЭ. Ф. 3429. On. 1. Д. 34. Л. 53, 54.
24. Протоколы заседаний ВЦИК 4-го созыва. Стенографический отчет. М., 1920. С. 250.
25. Там же. С. 254.
26. Там же. С. 294, 389.
27. РГАЭ. Ф. 1943. On. 1. Д. 141. Л. 74—76; РЦХИДНИ. Ф. 19. On. 1. Д. 112. Л. 2.
28. Протоколы заседаний ВЦИК 4-го созыва. Стенографический отчет. С. 331.
29. Восьмой съезд РКП(б). Протоколы. М., 1959. С. 290.
30. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 61. Л. 157.
31. ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 14. Д. 1. Л. 71.
32. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 46. Л. 1.
33. Там же. Оп. 65. Д. 1. Л. 25.
34. Там же. Д. 2. Л. 86 об.
35. Там же. Д. 52. Л. 59.
36. Там же. Ф. 5. Оп. 2. Д. 134. Л. 113.
37. Винниченко В. К. Из дневников // Дружба народов. 1989. №12. С. 177.
38. Появление декрета 28 июня было связано с еще одним немаловажным обстоятельством. 9 июля 1918 года во время беседы с представителями германского правительства, выразившими неудовольствие декретом, представитель Нарком-индел А. А. Иоффе заявил, что декрет издан для борьбы против намечавшейся на 2 июля всеобщей стачки. Дабы все рабочие оказались на государственной службе и потеряли право бастовать. (См. РЦХИДНИ. Ф. 5. On. 1. Д. 1132.)
39. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 4. Л. 13.
40. РГАЭ. Ф. 1943. Оп. 3. Д. 491. Л. 15.
41. Устинов А. О земле и крестьянстве. М., 1919. С. 27.
42. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 31.
43. Там же. С. 45.
44. Ленинский сборник. Т. XVIII. М., 1931. С. 143.
45. Декреты Советской власти. Т. 3. М., 1964. С. 267.
106

_МЕТАМОРФОЗЫ БОЛЬШЕВИСТСКОЙ ПОЛИТИКИ
107
46. Там же. С. 179.
47. Германов Л. (Фрумкин М.) Товарообмен, кооперация и торговля // Четыре года продовольственной работы. М., 1922. С. 67.
48. Экономическая жизнь. Приложение. 1919. №1. С. 6.
49. ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 12. Д. 44. Л. 386—388.
50. Союз потребителей. 1919. №6-7. С. 3.
51. РЦХИДНИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 2. Л. 7, 10.
52. Там же. Ф. 17. Оп. 65. Д 7. Л. 145.
53. Троцкий Л. Сочинения. Т. XVII. Ч. 2. М., Л., 1926. С. 539.
54. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 7. Л. 147, 148.
55. Там же. Л. 155.
56. Там же. Л. 145.
57. Там же. Л. 141 б—142.
58. Там же. Л. 143.
59. Там же. Оп. 84. Д. 39. Л. 61.
60. Там же. Д. 33. Л. 15.
61. Там же. Д. 26. Л. 2 об.
62. Там же. Д. 46. Л. 13.
63. Там же. Д. 19. Л. 49.
64. Там же.
65. Восьмой Всероссийский съезд Советов. Стенографический отчет. М., 1921. С. 43.
66. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 9. Л. 70—71.
67. Там же. Оп. 65. Д. 61. Л. 150.
68. Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 39. С. 350.
69. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 279. Л. 134.
70. Там же. Оп. 12. Д. 87. Л. 116.
71. Там же. Оп. 112. Д. 12. Л. 3; Д. 66. Л. 2, 87—88.
72. Юренев К. Наши нестроения. К вопросу о преодолении элементов упадка в РКП. Курск, 1920. С. 6.
73. Речи В. И. Ленина, В. Милютина, В. Ногина на 3-м съезде рабочей кооперации. М., 1919. С. 39.
74. Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 33. С. 6—7.
75. Бюллетень Наркомпрода. 1919. 29 октября. С. 2.
76. Восьмая конференция РКП(б). Протоколы. М., 1961. С. 66.
77. РЦХИДНИ. Ф. 5. On. 1. Д. 1235. Л. 8.
78. Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 51. С. 123.
79. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 22. Д. 1. Л. 53.
80. Троцкий Л. Моя жизнь. М., 1991. С. 440.
81. РЦХИДНИ. Ф. 158. On. 1. Д. 1. Л. 12.
82. Комсомольская правда. 1988. 2 октября.
83. ЦГАМО. Ф. 66. On. 1. Д. 364. Л. 2.
84. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 12. Д. 55. Л. 24 об.
85. Там же. Оп. 84. Д. 93. Л. 52.
86. Девятая конференция РКП(б). Протоколы. М., 1972. С. 32.

ГЛАВА II
87. Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 41. С. 325.
88. РЦХИДНИ. Ф. 4. Оп. 2. Д. 527. Л. 35.
89. Там же. Ф. 2. On. 1. Д. 11735. Л. 3.
90. Там же. Д. 15487. Л. 5.
91. Там же. Д. 16249. Л. 5.
92. Там же. Ф. 17. Оп. 84. Д. 22. Л. 2.
93. Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 41. С. 30.
94. Винниченко В. К. Указ. соч. С. 174.
95. Там же. С. 181.
96. РЦХИДНИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 134. Л. 115.
97. Там же. Ф. 17. Оп. 86. Д. 203. Л. 3.
98. Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 38. С. 200.
99. Там же. Т. 42. С. 178.
100. РЦХИДНИ. Ф. 5. On. 1. Д. 1319. Л. 9.
101. Там же. Ф. 17. Оп. 84. Д. 198. Л. 2.
102. Предсибревкома И. Н. Смирнов в начале 1921 года оценивал советские вооруженные силы в Сибири и на Дальнем Востоке в количестве около 400.000 человек. (Доклад В. И. Ленину от 1 января 1921 года. РЦХИДНИ. Ф. 2. On. 1. Д. 16768. Л. 4.)
103. РЦХИДНИ. Ф. 4. Оп. 2. Д. 527. Л. 38.
104. Там же. Ф. 17. Оп. 84. Д. 229. Л. 1.
105. Там же. Д. 198. Л. 1.
106. Архив Русской революции. Т. 12. М, 1991. С. 128.
107. РЦХИДНИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 50. Л. 107.
108. Там же. Ф. 17. Оп. 84. Д. 184. Л. 3.
108

главй т.
МЕЖДУ РЕВОЛЮЦИЕЙ И РЕЛЩИЕЙ -КРЕСТЬЯНСТВО
в гражданской ВОЙНЕ
Оа исключением новоиспеченных комиссаров и их окружения, единственной непосредственно и немедленно выигравшей от
.Jw Октябрьской революции общественной силой было крестьянство. Осуществились его вековые чаяния о земле, о том, что право пользования землей принадлежит только тем, кто обрабатывает ее собственным трудом, как декларировалось в утвержденном ВЦИКом 27 января (9 февраля) 1918 года Основном законе о социализации земли. Деревенский мир, взбудораженный хлынувшими с фронта солдатами, немедленно принялся за дележ помещичьей и «мироедской» земли, попутно занимаясь грабежом и разорением старинных дворянских гнезд.
Собственно еще до Октября в 1917 году по России прокатилась волна погромов помещичьих усадеб. В Самарской губернии, где площадь помещичьих земель составляла 2/з всей площади губернии, погромы распространились и достигли своей кульминации осенью 17-го года. И дело не в том, что крестьяне не понимали своего вандализма по отношению к историческим и культурным памятникам помещичьей архитектуры. На опыте 1905—1906 годов у крестьянского мира сложилось твердое убеждение в том, что помещика не выживешь, а если выживешь, то он опять вернется, если не стереть с лица земли его имение. По свидетельству левоэсеровской газеты «Знамя труда», когда в 1917 году в Усманском уезде Тамбовской губернии земельный комитет предписал волостным комитетам взять на учет имения помещиков, оставив их прежним владельцам, крестьяне очень встревожились и решили разграбить имения дотла, говоря, что иначе помещиков не выкурить (1). Разорение имений и передел земли зачастую сопровождались просто уничтожением помещиков.
109

ГЛАВА III
Так, например, в Черниговском уезде была зверски убита целая семья, 12 человек. Когда раненые, еще недобитые жертвы умоляли дать им воды, крестьяне отвечали: «Подохнешь и так!» (2)
Возможно, впервые за всю свою историю российское крестьянство весной 1918 года занималось своим трудом без какого бы то ни было контроля и нажима со стороны государства и частного капитала. Большевистская власть, поглощенная политической борьбой и разрухой в городе, не имела сил для какого-либо существенного влияния на деревню. Деревня была предоставлена самой себе и жила по своим законам и обычаям. Революция многое дала крестьянству. Практически исчезла деревенская беднота, в селах началось массовое строительство новых избяных хором из бесконтрольно срубленного леса, которые порой бывали нелепо украшены новыми меценатами награбленной бронзой и фарфором. Заводились мелкие предприятия. М. Горький отмечал, что после раздела помещичьего имущества в деревне стал развиваться особый хищный тип мелкого хозяйчика.
Деревня сторонилась политической борьбы, происходившей в городах, и пользовалась возможностью нажиться на продовольственном кризисе. В красных углах, за образами стали скапливаться огромные связки николаевских и керенок. Деревня пресыщалась городской разрухой, не нужно было даже и товаров. Завелась изнеженность нравов; рассказывали, что иные сельские общества в ту пору не соглашались менять хлеб ни на что другое, как только на серебряные оклады к иконам.
В сущности, в первом полугодии 1918 года оказался полностью проведенным в жизнь лозунг «Земля — крестьянам», и этот лозунг на практике оказался лозунгом голода. Городское население переживало невероятно тяжелый продовольственный кризис, рабочие месяцами ничего не получали и ничего не могли купить. Будучи воплощенным в жизнь, политический лозунг «Земля — крестьянам», которым революционеры всегда приманивали на свою сторону крестьянство, привел к отказу крестьян от обязанностей по отношению ко всему обществу. Иллюзия того, что земля принадлежит не всей нации, а лишь ее крестьянской части, оказалась чревата гражданской войной. И эта война была развязана большевиками, которые не сумели более гибко подойти к крестьянству, будучи в свою очередь в убеждении, что монополия на власть и идеологию должна принадлежать именно им.
Летом и осенью 1918 года продовольственные отряды и организация комитетов бедноты в деревне стали активно вовлекать крестьянство в орбиту национальной политической жизни. Реквизиционная политика с неизбежно сопровождавшим ее произволом вызвала ши-110

_МЕЖДУ РЕВОЛЮЦИЕЙ И РЕАКЦИЕЙ — КРЕСТЬЯНСТВО В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
рокую волну крестьянских восстаний по всей Советской России. Крестьянство превратилось в главную опору для развертывания демократической контрреволюцией протяженного фронта военных действий против большевиков в Сибири, на Урале и в Поволжье.
Крестьянским восстаниям в тылу Красной армии в немалой степени обязаны своими успехами белые армии Колчака и Деникина в 1919 году. Самое крупное крестьянское восстание в период гражданской войны, охватившее уезды Симбирской и Самарской губерний, произошло в марте 1919 года, в дни активного продвижения Сибирской армии Колчака к Волге. Восстание началось 2—3 марта выступлением в приволжском селе Новодевичьем, скоординированным с беспорядками в воинских частях Сызрани. Несмотря на то, что сызранские мятежники были разоружены, движение из Новодевичьего быстро перекинулось на север — в Сенгилеевский и Кореунский уезды, на юг — в Сызранский уезд Симбирской губернии и на восток за Волгу — в Мелекесский, Ставропольский и Самарский уезды, охватывая преимущественно крупные, зажиточные села. Движение отразилось беспорядками в центрах остальных уездов Самарской губернии, то есть в ближайшем тылу Красной армии. Связь восстания с наступавшей Сибирской армией была несомненной. По данным особой комиссии, присланной из Москвы под руководством Л. Г. Смидовича, оно охватило от 100 до 150 тысяч человек, которые имели лишь несколько сот винтовок, несколько пулеметов и в основном были вооружены самодельными пиками, вилами и т. п. Отсутствие необходимого вооружения было бедой всех крестьянских выступлений, и поэтому, несмотря на численный перевес и, как отмечалось в отчете комиссии, «цент-рализованность и большую организованность всего движения», оно было обречено на быстрое поражение. К 20 марта «энергичными и беспощадными мерами»,— писал Смидович (3), восстание всюду было ликвидировано. Потери карательных частей составили до 200 человек, повстанцев — не менее 1000. В ходе восстания крестьяне совершали зверские убийства советских активистов, красноармейцев, пытались перерезать железнодорожные линии, захватить важнейшие центры, что им и удалось на несколько дней в Ставропольском уезде.
Причины восстания столь большого числа крестьян и их лозунги были, в общем, традиционными для всей Совдепии: реквизиция продовольствия, мобилизация лошадей, чрезвычайный налог, а также антирелигиозная политика властей. Причем все эти мероприятия сопровождались вызывающими злоупотреблениями местных коммунистов и органов власти. По признанию Смидовича, власть в районах восстания «выродилась во власть коммунистов, причем весьма сомнительна

ГЛАВА III
ного качества», которые действовали помимо Советов через ЧК путем «произвола, насилия, угроз и избиений» (4). После этого становится ясно, почему все восстание прошло под лозунгами: «За Советскую власть», «За Октябрьскую революцию», но «Долой коммунистов!» В наказе своему делегату на мирные переговоры с властью крестьяне Нижнесанчелеевской волости Мелекесского уезда писали: мы «вынуждены были восстать не против советской власти, но против коммунистических банд с грязным прошлым и настоящим, которые вместо истинных проповедей грабили и разоряли крестьянское население» (50).
В Сенгилеевском уезде комиссии Смидовича пришлось даже публично развернуть особый революционный трибунал, на котором были привлечены к ответственности некоторые деятели ЧК, возомнившие себя «высшей политической властью в уезде». Они были осуждены трибуналом, но как можно узнать из письма Г. И. Бокия секретарю ЦК Е. Д. Стасовой из Симбирска от 20 мая 1919 года: «Был здесь Калинин и заставил снова сожалеть о смерти Якова Михайловича». Калинин амнистировал бывшего председателя и секретаря сенгилеев-ской ЧК, приговоренных к 10 годам общественных работ. Бокий, председатель симбирской ЧК, был сам возмущен: «Впечатление, произведенное освобождением на граждан города и окрестностей, удручающее, слышны возгласы: «Коммунистам все можно делать. Для отвода глаз посадили на несколько дней и освободили, а 150 человек крестьян расстреляли!» (6)
Восстание поволжских крестьян началось так же, как и повсеместно разгорались многие волнения: набатный звон, сход, аресты и избиения представителей власти и коммунистов, общее вооружение чем попало, выборы штаба и командиров, рассылка делегатов по соседним волостям с призывом присоединиться и т. д. В ходе восстания происходили перевыборы в Советы при всеобщем голосовании. Все это было типичным для большинства крестьянских выступлений времен гражданской войны, но поволжское восстание помимо своих масштабов и организованности имело свою очень характерную черту, по которой и получило название «чапанного». Отряды повстанцев состояли почти сплошь из крестьян пожилого возраста, одетых в традиционную для этих мест одежду — чапаны. Что очень важно отметить, молодежь держалась пассивно или отрицательно отнеслась к движению. В подобном размежевании кроется одна из разгадок того, почему в годы гражданской войны крестьянские бунты жестоко подавлялись такими же крестьянами, но только одетыми в солдатские гимнастерки. Противоречие поколений — не миф, а объективная реальность, особенно в патриархальных русских деревнях, где глава,
112

_МЕЖДУ РЕВОЛЮЦИЕЙ И РЕАКЦИЕЙ — КРЕСТЬЯНСТВО В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
113
хозяин зачастую держал себя настоящим деспотом в отношении всей семьи. Особенно огромные приволжские села, издавна торговые, отличались зажиточностью и насчитывали до 40% «кулацкого», именно такого «хозяйского» элемента.
Не случайно среди деревенской молодежи работа коммунистических организаций пользовалась наибольшим успехом. На 2-м Всероссийском совещании по партийной работе в деревне в июне 1920 года заведующий отделом ЦК В. И. Невский в отчетном докладе признал, что не РКП (б), а Союз коммунистической молодежи ведет главную работу среди крестьян и приток крестьян в партию да 3Л — это заслуга СКМ (7). Из молодежи формировалось нижнее и среднее звенья советско-партийного аппарата. Как жаловался на жизнь один старик крестьянин в письме своему сыну — видному комиссару в штабе командующего морскими силами республики П. Бойкову: «Вот вам и бывшая барщина, хуже крепостной. Тогда хоть правили господа, а теперь наши сынки — почесывай затылок. С нас все берут, а нам ничего не дают» (8).
В марте 1919 года сенгилеевские и ставропольские хлопцы равнодушно смотрели, как их сверстники — красноармейцы из соседних губерний душили восстание старцев в чапанах. Восстание было подавлено, но оно сыграло очень важную роль в успехах ко&чаковской армии весной девятнадцатого года. Такую же роль, как и известное Вешенское казачье восстание для армии деникинской^
Репрессивная, террористическая политика большевиков в отношении казачества и крестьянства в 1918 — первой половине 1919 года непосредственно отражалась на ходе боевых действий и заставляла Красную армию откатываться к центру по всему фронту— на востоке, на юге России, а также на Украине. На Украине причины противоречий крестьянства с большевистской политикой имели свои особенности. Вопрос о конфискации хлеба здесь не был главным. На руках у украинского селянства находилось* огромное количество оружия, в 1917—1918 годах по ее территории прокатилась волна стихийной демобилизации голодной и оборванной русской армии, и иное подразделение за продовольствие могло обменять сельскому обществу хоть целую батарею. Продажа и обмен оружия на продовольствие был массовым, и украинские крестьяне сумели вооружиться не хуже регулярной армии. Отдельному продовольственному отряду в украинской деревне делать было нечего, здесь нужна была крупная воинская команда с артиллерией. Да и воинские части, как правило, подходя к украинским селам, высылали парламентеров с запросом: «Можно ли пройти?» Как у немцев в 1918-м,

ГЛАВА III_
114
так и у большевиков в первой половине 1919 года заготовка хлеба на Украине была очень и очень незначительной по сравнению с поставленной задачей и имеющимися запасами у крестьян.
Основа вражды украинских селян к большевикам, вступившим в январе 1919 года на Украину, заключалась в «лишенной,— по дипломатичному выражению Раковского,— всякого революционного оппортунизма» земельной политике Советской власти (9). После неудачного опыта заготовительной кампании 18-го года московское правительство какое-то время предполагало сделать основной упор не на отдельного крестьянина, а на создание крупных советских хозяйств. Думалось, что именно здесь откроется живительный источник продовольствия для Советской власти. Одновременно решалась бы и стратегическая проблема социалистического строительства в деревне. Как тогда говорил нарком земледелия С. П. Середа, мелкое земледелие есть опаснейший враг коммунизма, лапоть русского мужика может раздавить революцию. В начале 19-го года началась насильственная кампания по возврату от крестьян поделенной ими помещичьей земли и инвентаря и созданию на их базе советских хозяйств, во главе которых в качестве управляющих назначались бывшие помещики. Член коллегии Наркомзема В. В. Кураев в ответ на упреки делегатов 2-го Всероссийского совещания по партийной работе в деревне, что во главе совхозов ставятся бывшие помещики, только развел руками: «А что делать, другого выхода нет. Дайте нам управляющих из рабочих и крестьян» (10).
Крестьяне считали создание совхозов восстановлением прежних помещичьих имений, да еще с возвратом крепостной барщины, поскольку собиравшийся в совхозы бедняцкий, зимогорский элемент, не работавший на своем наделе, тем более не собирался надрываться на совхозных полях, поэтому туда в порядке трудмобилизации сгонялись окрестные мужики. Совхозные рабочие из зимогоров и пришлых занимались лишь проеданием выделенных им семян и распродажей скота и инвентаря. По общему мнению, именно совхозы в первую очередь являлись в деревне рассадником всякой болезненной заразы и источником самой неприкрытой спекуляции.
Таков был итог совхозного строительства в годы гражданской войны, но в начале 1919 года советское руководство в отношении совхозов лелеяло радужные планы. Особенно негативную роль здесь сыграло руководство ВСНХ. На Украине многочисленные помещичьи имения носили ярко выраженный товарный характер и специализировались на выгодном производстве сахара, имели свои собственные заводики по переработке сахарной свеклы. ВСНХ настоял

_МЕЖДУ РЕВОЛЮЦИЕЙ И РЕАКЦИЕЙ — КРЕСТЬЯНСТВО В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
115
на сохранении имений в нетронутом виде, и его, а также украинский СНХ впоследствии обвиняли во всех грехах и неудачах советской власти на Украине. Но хозяйственники оказались просто «крайними» в той цепочке, на которой украинскому мужику была преподнесена «коммуния». И. Я. Врачев, член воронежской делегации во ВЦИКе, свидетельствовал, что Ленин еще в 1918 году полагал, что «земли, принадлежащие заводам и используемые в качестве свекловичных плантаций, не должны поступать в фонд передела». «Очень важно сохранить помещичьи имения занимавшиеся свекловодством,— указывал Ленин,— мы могли бы передать их сахарным заводам после национализации» (11). Украинское малоземельное крестьянство ничего не получило от Советской власти, разумеется кроме малоприятного соседства с новоблагословенными совхозами. Это стало источником сильнейшего недовольства прежде всего малоимущего крестьянства, которое большевики привыкли расценивать как свою непосредственную опору на селе. Весной 1919 года на Украине против большевиков первой стала подниматься именно беднота.
Первые восстания против советской власти были объявлены большевиками восстаниями кулаков. Убедившись, что скрыть бедняцкий характер восстания невозможно, объявили, что беднотой руководят кулаки. Когда было доказано, что и руководители не кулаки, то стали отговариваться тем, что у них кулацкая идеология. «В таком порядке можно дойти до мирового эфира, до ионов, эманации, словом говорить о чем угодно и не видеть виноватым самого себя»,— писали в ЦК РКП (б) украинские боротьбисты (12).
Показательно, что при подавлении восстаний бедняков заодно действовали противоположные силы. Так, при подавлении одного из восстаний в Киевском уезде против восставших безземельных, крайне бедных Трипольской, Стайковской, Черняховской, Обуховской волостей со стороны Киева действовала Красная армия, а с противоположной — дружины, организованные кулаками Каргалыкской, самой богатой и подлинно кулацкой волости Киевского уезда (13).
В июне 1919 года Н. И. Подвойский писал Ленину о причинах советского поражения на Украине: «Вследствие жестокого продовольственного кризиса в городах, безработицы в Донбассе, Екатеринослав-ской, Харьковской, Херсонской, Таврической губерниях, заговоров враждебных партий и кулаческо-антисемитской пропаганды вся Украина к весне превратилась в контрреволюционный лагерь, в котором контрреволюция легко овладевала даже фронтовыми частями» (14). К маю по всей советской Украине разлилось море крестьянских выступлений. Отряды повстанцев намного превосходили по численности

остатки 14-й и 15-й армий, которые под нажимом Деникина и Петлюры хаотично отступали на север. Поскольку жестокость и беспощадность восставших крестьян не знала границ, вместе с частями Красной армии на север устремился поток беженцев из числа партийно-советских функционеров, неудачно воздвигавших Советскую власть на Украине.
В разгар гражданской войны, в середине 1919 года, в качестве основной проблемы отношений большевистской власти с крестьянством встал вопрос о военных мобилизациях, который на время даже заслонил вопрос продовольствия. Ленин ставил задачу в короткий срок создать трехмиллионную Красную армию, но в крестьянстве развивалось массовое уклонение от мобилизаций и дезертирство. Молодые крестьянские парни не испытывали особого желания идти и защищать большевистскую власть. По сделанным советской военной цензурой извлечениям из писем видно, что везде мотивы практически были одни и те же. Например, из Суздали писали, что к ним приезжал сам бывший главнокомандующий Крыленко и убеждал идти защищать Советскую власть, но ему на собрании и митинге «категорически сказали, что защищать советы не будут и ни один дезертир не будет» (15). Из Костромы писал один, очевидно уже мобилизованный, красноармеец: «Люди сказали ротному: "Все равно разбежимся и^нк фронт не пойдем". У нас около Нерехты идут бои дезертиров с латышами. Вообще всюду все накануне восстания, солдаты все против власти, и с минуты на минуту ждем вспышки. Голод страшный. И на фронт тоже ехать не думаем, пусть расстреляют на месте, но грабителей защищать не хочу» (16). Из Смоленской губернии руководитель по мобилизации в Рославльском уезде в мае 1919 года растерянно докладывал о полной неудаче добровольческой мобилизации среди крестьян. В то же время исполкомы отказывались назначать мобилизованных. «Расстреляйте нас,— говорит ермо-линский исполком,— а назначать не будем. Что вы хотите, чтобы спалили нас или головы свернули?» (17).
Встречались организованные отказы целых волостей от мобилизации и уход призванных в зеленые. Зеленые, зеленая армия — дезертиры, ушедшие с оружием в леса, сыграли заметную роль в ходе гражданской войны. Движение их огромной массы, сравнимой с численностью воюющих армий, влияло на успех или неудачу той или иной стороны в тот или иной период. Зеленые становились ядром любых крестьянских выступлений против власти, боролись против реквизиций скота и продовольствия. Они стали своеобразными отрядами самообороны в деревнях и нередко имели свою достаточно строгую организацию, свои центры. Борьба с зелеными зале

_МЕЖДУ РЕВОЛЮЦИЕЙ И РЕАКЦИЕЙ — КРЕСТЬЯНСТВО В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
117
труднялась еще и тем, что было очень трудно отличить мирного крестьянина от зеленого партизана. Сегодня крестьянин дома и занят хозяйством, а завтра уходит в лес и принимает участие в нападениях на продовольственные отряды и органы власти. На зеленую армию делали свою ставку эсеры. В постановлении пензенского губкома ПСР (партии социалистов-революционеров) от сентября 1919 года отмечается, что зеленая армия становится общекрестьянским ополчением и следует обратить внимание на подготовку из зеленой армии «третьей силы» для борьбы против обеих диктатур. Необходимо пресекать превращение ее в обычный бандитизм и организовывать на охрану крестьянского населения от комиссарского произвола (18).
К лету 1919 года контрреволюция тесным кольцом с востока, юга и юго-запада охватила Центральную Россию. Казалось, что это движение будет безостановочно нарастать и вскоре пройдет парадами по Красной и Дворцовой площадям. Но в июне потерпел сокрушительное поражение Верховный правитель Колчак, и началось его безотрадное отступление далеко на восток. Через несколько месяцев, в ноябре, от ворот Тулы начала свое стремительное отступление армия Деникина. С северо-западной армией Юденича также было покончено. Такое головокружительное развитие событий ставило в тупик и отрицало прогнозы лучших военных специалистов, да и само руководство большевиков. С чисто военной точки зрения это действительно трудно было объяснить. Решающее значение имело не количество штыков и сабель, а нечто другое. Этим другим, как в случае с красными, так и в случае с белыми, являлось настроение крестьянства. Господство Колчака и Деникина пало не столько под ударами Красной армии, сколько от внутреннего развала. Лишь благодаря крестьянству, подорвавшему тыл белых армий, разложившему их военную организацию, белые армии стали легкой добычей Красной армии.
Крестьянство, которое еще весной бурлило и бунтовало против большевиков, подрывало боеспособность Красной армии и колокольным звоном встречало колонны с погонами на плечах, буквально через пару месяцев обратило весь свой гнев на «освободителей». Виной тому все те же отношения крестьян с властью. Не сложились они у них с колчаковским режимом и деникинским правительством прежде всего по вопросу о земле. Кто обещал землю, тот и был властелином деревни, а Деникин ностальгически обращался к 1917 году, провозглашая, что земля возвращается прежним владельцам, впредь до решения Учредительного собрания. Результатом не замедлило сказаться то, что он сам с тревогой отмечал в приказе от б июня 1919 года: «По дошедшим сведениям, вслед за войсками при наступлении

в очищенные от большевиков места являются владельцы, насильственно восстанавливающие, нередко при прямой поддержке воинских команд, свои нарушенные в разное время права, прибегая при этом к действиям, имеющим характер сведения личных счетов и мести» (19). Деникин призывал прекратить насилие с той и другой стороны и провидчески заключал: «Иначе порядку не скоро суждено восстановиться, взаимное ожесточение будет расти, авторитет и популярность армии падать, вместо одного насилия появится другое, население не будет видеть в войсках Добровольческой армии избавителей от произвола, а пристрастных заступников за интересы одного класса в ущерб другим» (20).
Кроме того, военная администрация Деникина не сумела наладить удовлетворительное снабжение частей, и это привело к тому, что армия самоснабжалась, применяя при этом те же реквизиции по типу большевистских, допуская прямые грабежи и насилие. Добрармия Деникина была переименована крестьянами в «грабьармию». Ожесточение крестьян росло, они уже не видели разницы между двумя воюющими сторонами и отказывались поддерживать недавних освободителей. Появилось массовое уклонение от мобилизации в ряды белой армии. В ответ следовали самые жестокие репрессии — расстрелы, повешения, результаты белого режима быстро и катастрофически дали себя почувствовать, негодование крестьян росло с неописуемой быстротой. Деникинский Осваг получал сводки из губерний, показывавшие полную гибель всех начинаний Добровольческой армии. Крестьяне организовывались и вновь брались за оружие. На Украине крестьяне массами вливались в ряды армии Махно, который на Екатеринославщине контролировал огромную территорию и несколько раз занимал сам Екатеринослав.
На Махно следует остановиться особо. Если говорить о том, кто из военных и политических деятелей гражданской войны наиболее близко стоял к интересам крестьянства, то безусловно в первую очередь следует указать на Махно. Украинские крестьяне его почти боготворили, между тем проросшие вокруг его имени всевозможные слухи и пристрастные отзывы создали такие непроходимые дебри, что добраться до истинной характеристики легендарного батьки очень трудно. Задача еще усложняется тем, что в течение гражданской войны Махно несколько раз круто менял свою ориентацию, изменяя отношение к себе Советской власти, когда соответственно изменялось и содержание отзывов о нем со стороны большевиков и их противников. Интересную рекомендацию Махно представил Ленину Антонов-Овсеенко в докладе от 18 июля 1919 года: «Махно. С конца
118

_МЕЖДУ РЕВОЛЮЦИЕЙ И РЕАКЦИЕЙ — КРЕСТЬЯНСТВО В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
119
марта передан Южфронту. Убежденный анархист, лично честный парень, за спиной которого совершалась всякая пакость. Мог быть великолепно использован нами, если бы мы имели недостающий нам аппарат. Утвержденный бригадным командиром 3-й бригады Заднеп-ровской дивизии, отданный под начало Дыбенки, Махно постепенно преобразовал свои части. Комитеты в частях были уничтожены, введены политкомы, но они оказались слабоваты, командного состава не было, поставить правильно снабжение мы не могли по общим причинам, и части Махно оставались в переходящем состоянии. Но некоторые из них дрались с казаками превосходно, и нет сомнения, еще бы долго отстаивали свой район, если бы у них были патроны (к итальянским винтовкам, которыми многие у них были вооружены, патронов им не дали, хотя они и были переданы 2-й армии)» (21).
Подобную характеристику Махно и его частей подтверждал и представитель Наркоминдел РСФСР на Украине Д. Ю. Гопнер в докладной записке Чичерину от 20 июля 1919 года. Второй по значимости причиной потери Донецкого бассейна он указывал на «авантюру» вокруг Махно и несвоевременное объявление войны «партизанщине». На попытку гуляй-польских анархистов созвать очередной, 3-й съезд лагерю Махно была открыто объявлена война под предлогом подготовки им восстания против Советской власти. После этого последовала кампания в печати о том, что махновцы — это банда пьяных громил, не признающих дисциплины и приказов, рассадник антисемитизма.
Гопнер пишет, что в периферии махновской армии немало подонков и бандитов, но «махновцы даже значительно беднее этими элементами, чем наши, так называемые, "регулярные" украинские красноармейские части» (22). «Вспомним, какой громадный фронт держался партизанами Махно, вспомним многочисленные отзывы беспристрастных работников-коммунистов о том, с каким самоотвержением махновцы дрались по всему фронту и в частности против казаков., Мариуполь и Волноваха три и четыре раза брались ими. Лучшие махнов-ские отряды с отчаянием отстаивали эту линию, выполняя все боевые приказы, отступая перед давлением противника лишь шаг за шагом, пока не были почти поголовно истреблены» (23). Это было тогда, когда Деникин, не встречая сопротивления разбегавшихся частей Красной армии, подвигался к Харькову, когда нередко командный состав Красной армии со всеми штабами и даже комиссарами массой переходил на сторону белых. Махновская армия, специально лишаемая необходимых боеприпасов и подкрепления, оставалась единственной сражающейся единицей, не считая особых коммунистических отрядов, также в одиночестве отстаивавших свои позиции.

ГЛАВА III__
120
Гопнер указывал на екатеринославских и александровских коммунистов, как инициаторов кампании травли против Махно, их уязвленное самолюбие. Но те действительно имели веские причины в любом случае враждебно относиться к Махно, поскольку до своего союза с Красной армией он жестоко потрепал нервы и кое-что другое Советской власти и коммунистам Екатеринославщины, защищая крестьянские интересы, уничтожая продовольственные отряды, организуя грабежи советских запасов в своем районе. Они искали случая разделаться с гуляй-польской вольницей хотя бы и руками казаков и Добровольческой армии.
Союз Махно с большевиками, с Красной армией был непрочен, он нарушался несколько раз. Махно до конца был верен только одному — защите интересов трудового крестьянства. Коммунисты, попадавшие в Гуляй-Польский район, с удивлением отмечали, что беднейшие крестьяне говорили о батьке Махно с большой долей гордости. Удивление понятно, поскольку коммунисты, как и белые, не рисковали без особой нужды входить в черту «владений» Махно и имели весьма смутные, искаженные антимахновской пропагандой представления о царящих там порядках. И белые и красные не раз объявляли ему войну, которая, как правило, заканчивалась неудачей, поскольку как те, так и другие совершенно упускали из виду, что война идет не с Махно, а со всем крестьянством Восточной Украины.
В районе своего влияния Махно с помощью самих крестьян уничтожил всех кулаков-мироедов, остались только середняки и беднейшее крестьянство. Середняк засевал до 20 десятин и имел до 4 лошадей. Тотчас после взятия какой-либо деревни махновцы созывали собрание, на котором население, за исключением богачей, выбирало Совет. На Совет возлагалась обязанность следить за порядком и исполнением приказов Махно. Затем население снабжалось оружием, набиралось пополнение. Его войска были прекрасно вооружены, конный состав превосходен, никто не передвигался пешком, и это давало армии Махно невероятную мобильность и возможность в любой момент со свежими силами вступать в бой. Как свидетельствовали очевидцы: «Дух армии можно назвать превосходным, так как она состоит исключительно из добровольцев» (24). Махно боролся против немцев, гетманских, петлюровских, деникинских войск, несколько раз вступал в союз и опять принимался воевать с советскими войсками. Рядовых пленных махновцы обезоруживали и отпускали, если те не изъявляли желания присоединиться, что случалось весьма часто. Судьба же командного состава, как правило, была печальной.

_МЕЖДУ РЕВОЛЮЦИЕЙ И РЕАКЦИЕЙ — КРЕСТЬЯНСТВО В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
121
В течение всей гражданской войны анархист Махно пользовался полной поддержкой восточноукраинских крестьян. Бакунин не напрасно считал русского мужика прирожденным анархистом, этот анархизм он вырабатывал в тяжелой борьбе за существование с государственным гнетом. Крестьянин, хозяйство и потребности которого в значительной степени натурализировались в период военной и революционной разрухи, уже абсолютно не видел никакой надобности в государстве, которое являлось к нему исключительно в образе прод., воен. и прочих комиссаров с их непомерными требованиями, угрозами, отсидками в холодных амбарах и расстрелами. На митингах заезжим агитаторам мужики кричали: «Большевики и колчаки, пойдите вы все к черту, нам никто не нужен. Пусть горожане к нам ничего не возят, пусть сами едят свои товары, мы обойдемся своими» (25).
Крестьянство поддерживало зеленых, скрывающихся дезертиров, других партизан как свое ополчение, как свою защиту, но когда то же самое повстанчество пыталось оформиться в какую-то более стабильную структуру, втянуть крестьян в сферу регулярных обязательных повинностей, то это вызывало недовольство крестьян точно так же, как действия большевистских комиссаров или белогвардейских офицеров. Подобные случаи известны из истории знаменитой антоновщины, а также по более мелким примерам. Как докладывал 2 июня 1919 года из Новгородской губернии инструктор ЦК РКП(б) А. Ионов, в Демянском уезде повстанцы пытались организовать «временные волостные правления», ими была объявлена поголовная мобилизация всех мужчин от 18 до 50 лет, произведено продовольственное обложение деревень. Это совершенно не понравилось местным крестьянам, которые было начали вливаться в ряды повстанцев. Они быстро отошли и сами восстали против такого восстания. В результате оно было легко подавлено карательными отрядами, которые произвели ряд публичных расстрелов зачинщиков (26).
Политика большевиков в деревне ориентировалась на ее расслоение, разжигание классовой борьбы: комбеды, ограничения при выборах в Советы и т. п., но результаты были прямо противоположными. На усиление реквизиционной и репрессивной политики деревня отвечала укреплением сплоченности, в ходе революции и гражданской войны стала оживать крестьянская община со своим внутренним миром и обычаями. Несмотря на усилия большевиков, крестьяне упорно выбирали в Советы наиболее хозяйственных и авторитетных мужиков — кулаков, по большевистской терминологии. Почти во всех партийных отчетах и сообщениях с мест звучат тра-фаретно слова: в составе волисполкомов почти все кулаки, беднота

ГЛАВА 1П__
122
не идет из-за материальной необеспеченности (27). Но причина заключалась даже не в материальной необеспеченности, главное в другом. Бедняк на деревне всегда оставался бедняком, сколько его ни подпирала Советская власть своим законодательством и штыками карательных отрядов. Раз не показал себя хозяином на собственном наделе, во главе мира ему делать нечего. Как докладывала лидская комячейка в Саранский уездный комитет партии 11 июля 1919 года, все перевыборы в Советы неудовлетворительны. Провести их «в точности согласно конституции не представлялось возможным. Малейшее требование поднимало волнения с ответом: «Кого мы выбираем, так и должно быть, а если не мы, то выбирайте вы, а нам здесь делать нечего». Таким образом в некоторых деревнях в Советы прошли богатеи и кулачки, в остальных деревнях хоть и не богатеи, а даже почти бедняки, но без всякой власти, которые без разрешения схода не починят даже моста» (28).
Нажим был малоэффективен, деревня свято оберегала свой строй, свою иерархию, иногда это сказывалось во время священного передела земли. В 1920 году в одном селе Полтавской губернии крестьяне, проигнорировав все советские законы, поделили по-евангельски: у кого 10 десятин — тому еще 10, у кого 2 — тому еще 2, случалось так, что беднота вообще ничего не получала (29). Карательные отряды приходили и уходили, а жить бедняку с зажиточным рядом каждый день, поэтому беднота, как правило, не смела идти против деревенского порядка и даже оказывала содействие кулакам. В практике продовольственных отрядов очень часто встречались случаи, когда обнаруживалось, что зажиточные за небольшую мзду раздавали на хранение свой хлеб бедноте с целью уберечь от конфискации. В известном докладе Смидовича отмечалось, что кулаки в Поволжье передавали в руки бедноты крупные суммы денег для ведения спекулятивной торговли, от которой они сами считали нужным отстраниться, с условием предоставления части барыша (обычно 10%) (30). В условиях такого сговора попытки организации комячеек, проведение мероприятий власти повсюду встречали труднопреодолимые препятствия.
Сама неумолимая и грозная продразверстка искажалась, как в кривом зеркале, опускаясь из Москвы до уровня отдельной деревни, отдельного сельского общества. Продовольственники абсолютно тщетно бились над тем, чтобы она раскладывалась среди крестьян по имущественному, классовому принципу. Сельские сходы или сельские Советы упрямо разверстывали ее поровну на каждую десятину земли: дескать, земля была поделена по справедливости и никто не виноват, что ты не работал, а лузгал семечки.

_МЕЖДУ РЕВОЛЮЦИЕЙ И РЕАКЦИЕЙ — КРЕСТЬЯНСТВО В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
123
Вопреки всем классовым теориям, крестьяне бедноту иначе как лодырями и зимогорами не называли и оказывались более проницательными, чем университетская или партийная наука. Сохранилось интересное свидетельство инструктора агитпоезда «Б1лыповик» Алад-жалова в его докладе Крестинскому о том, как он летом 1920 года тайно проник в заповедный Гуляй-Польский район и имел возможность беседовать с тамошней беднотой. «В одной из деревень я попал, если можно так выразиться, на организацию беднейшего крестьянства,— писал он.— На отмели Днепра сидело душ десять рыбаков. Так они и живут изо дня в день. Что поймают, то и съедят, обменяв на хлеб. Не имеют лошадей, потому и не сеют. Один из них рассказал, что крестьяне не согласились вспахать ему, хотя он и обещал отработать. Несмотря на их жалобы и очевидную крайнюю бедность, было видно, что это беззаботнейшая компания, которая наслаждается легкой жизнью» (31).
Председатель СНК Украины Раковский писал, что у украинского крестьянства за время революции и войны сложилась странная психология, в представления которой легко укладывалась и свобода торговли, и православие, и Советская власть (32). Подобная окрошка в голове была характерна не только для украинского селянина. Компартия специально для широких масс, для крестьян в аббревиатуре своего названия РКП (б) сохраняла в скобках последнюю буковку, поскольку те нередко были убеждены, что коммунисты и большевики — это две разные партии, и бытовало разное отношение к коммунистам с их ненавистной «коммунией» и к более симпатичным большевикам, которые стояли за интересы крестьянства. На Украине петлюровцы искусно использовали укоренившееся в массе крестьян убеждение, что коммунисты стремятся забрать в общее пользование решительно все, начиная с земли и кончая женами и детьми. И случалось, что безграмотные скороспелые коммунисты-агитаторы, развивая перед еще более темной толпой теорию коммунизма, приводили слушателей в ужас, так как те находили в их речах подтверждение всех легенд. И как следствие — ряд восстаний под лозунгом: «Долой коммунистов, да здравствуют большевики!»
Подобная двойственность имела свои корни не только в безграмотности крестьянина, но и в самой политике РКП (б), которая периодически поворачивалась к деревне то своей привлекательной, то очень жесткой репрессивной стороной. Двойственность и противоречивость советской политики выражалась в раздвоении сознания крестьян и по отношению к различным учреждениям Советской власти. Те же украинские крестьяне ни в какую не желали сдавать хлеб

в пользу города, который периодически выстреливал в них продотрядами, но заготовительным органам Красной армии, в которой они видели защитницу, везли продовольствие охотно и безболезненно. Бывали случаи, что ссыпка хлеба совершенно прекращалась, когда крестьяне узнавали, что ссыпной пункт принадлежит не армейскому опродкому, а гражданскому продоргану, и иногда сами отыскивали в городе воинские части и непосредственно передавали им привезенный хлеб. Другой пример. На Полтавщине, в селе Ковалин, крестьяне ответили отказом дать подводы подошедшему отряду красноармейцев, а через сутки, узнав из соседнего села, куда ушел отряд, что красноармейцы относятся к населению очень хорошо, ковалинцы собрали сход и вынесли решение: «Командиру двигающихся войск Красной армии. Мы, крестьяне села Ковалин, узнав, что вы есть Красная армия, то есть Советская власть, которую мы признаем, а не коммуна, извиняемся за то волнение, которое у нас было, и постановляем подводы дать, в каком нужно количестве» (33). С этим решением и были присланы подводы за 20 верст.
В 1919 году под впечатлением режима белых и побед Красной армии в разных регионах России происходил перелом в сознании крестьянства в сторону Советской власти. В ноябре 1920 года на Псковской губернской беспартийной конференции выступал один старик крестьянин, который даже расплакался на трибуне, рассказывая о кошмарах, творившихся белогвардейцами, когда они хозяйничали в губернии до прихода Красной армии. «Причем этот делегат,— говорилось в отчете губкома партии,— не скрывая, сказал, что и он в числе других крестьян ждал прихода белогвардейцев и на горьком опыте убедился, что несут они трудящимся» (34).
На юге, в Конотопе, по сообщениям коммунистов-подпольщиков, до прихода деникинцев настроение крестьян и рабочих было антисоветское, происходили восстания, мобилизация в уезде дала ничтожные результаты. Деникинцев встретили радостно, был устроен трехдневный праздник с молебном. Однако деникинцы поспешили испортить настроение населения, тотчас после вступления в Конотоп они начали грабить магазины, избивать евреев, а потом и русских. У проходящих снимали сапоги и одежду, у крестьян отбирали лошадей, овес и скот, какой только понравится. В результате вторичное вступление частей Красной армии население уже встретило приветливо и помогало, чем только могло. Когда же красные были вновь выбиты из уезда, деникинцы показали себя вовсю. Была масса убитых и ограбленных. «В настоящее время население относится к советской власти доброжелательно. Крестьяне говорят, что советская власть была бы
124

МЕЖДУ РЕВОЛЮЦИЕЙ И РЕАКЦИЕЙ — КРЕСТЬЯНСТВО В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
125
совсем хороша, если бы она признавала свободную торговлю и не было бы евреев-комиссаров» (35).
Крестьянство металось. Особенно хорошо это,видно по информационным сводкам секретного отдела ВЧК, которые при первом знакомстве способны вызвать даже некоторое раздражение кажущейся бессмыслицей. Информация из одной и той же губернии и даже уезда нередко пестрит противоречивыми сведениями и трудно совместимыми понятиями типа: крестьяне за Советскую власть, бандитизм растет. Например, недельная сводка за первые числа августа 1919 года по Костромской губернии объявляет, что дезертирство принимает массовый организованный характер, губерния на военном положении, хотя... добровольная явка дезертиров с каждым днем усиливается (36). Из Саратовской губернии спешат сообщить, что политическое состояние губернии удовлетворительное, если не хорошее, мелкие восстания находятся в стадии ликвидации. Вместе с тем дезертирство приняло большие размеры, в одном Вольске сейчас 424 дезертира, т.е. в 21 раз больше прежнего. Пленными, отпущенными Колчаком, распространяются слухи, что Колчак не за помещиков, а за крестьян, что он очень добрый и раздает землю и скотину и любит, когда Богу молятся, стоит не за монархию, а за Учредительное собрание. «Агитаторы Колчака имеют благодатную почву» (37). И такая чепуха везде: дезертирство растет, а добровольная явка дезертиров усиливается.
Как говорится, ни богу свечка, ни черту кочерга. В таком смятенном и хаотическом состоянии крестьянин пребывал почти всю войну. Но, как только наступала пора сделать однозначный выбор, выбор делался и тогда чекистская информация приобретала желаемую ясность. Из той же сводки по Орловской губернии: «В связи с принятыми решительными мерами и приближением Деникина в крестьянских массах наблюдается резкий перелом настроения в пользу советской власти». Мобилизация проходит удовлетворительно, дезертиры являются добровольно (38).
В Сибири, где над крестьянами господствовал произвол многочисленных атаманов, предводителей отрядов, офицеров, практически не подчинявшихся Верховному правителю, перелом настроения крестьян происходил более бурно, чем где бы то ни было. Уходившие в тайгу многочисленные отряды из бывших столыпинских переселенцев сливались в настоящие партизанские армии, открывавшие регулярные фронты боевых действий в глубоком тылу Колчака. Сама Сибирская армия, достигшая за счет мобилизации крестьян весной 1919 года почти полумиллионного состава, интенсивно разлагалась.

Целые полки, захватив или перебив своих офицеров, переходили на сторону красных, другие в беспорядке отступали, устилая своими тифозными останками путь на восток.
В июле 1919 года член РВС Восточного фронта Н. И. Муралов в телеграмме Рыкову из Перми о состоянии местной промышленности и трофеях после отступления колчаковцев помимо прочего сообщал, что белые успели сжечь и потопить свыше 50 пароходов с продовольствием и нефтью, на баржах сожгли около 1000 наших пленных красноармейцев, перед уходом выпустили из тюрем всех уголовных и около 2000 политических отправили в свой тыл, но конвой их отпустил. «Со времени наступления взяли в плен около 30.000. В армии Колчака паника и разложение, несколько дней назад к нам перешло целиком 2 полка, сейчас получил донесение о сдаче еще 3-х полков с винтовками, пулеметами и орудиями... Настроение наших войск необыкновенно повышенное и воинственное, никакие обозы не в состоянии поспеть... Население после тяжелого урока очень радушно, важно сразу взять верный тон и линию поведения» (39).
Помимо белогвардейского террора и произвола недовольство сибирских крестьян вызывали и чисто экономические причины. В 1918 году в Сибири собрали прекрасный урожай хлеба, который с остатками урожаев прошлых лет дал в распоряжение крестьян огромные излишки зерна. В результате, даже при бешеной спекуляции цены на продовольствие в Сибири были крайне низки, наряду с острым голодом на промышленные товары. Поскольку иностранные фирмы упорно не желали возобновлять торговлю с Сибирью, сибирские крестьяне рассуждали так: «Хлеб наш идет за бесценок, городские товары в двадцать раз дороже хлеба в сравнении с прежним. Это оттого, что у нас фронт с Россией и хлеб некуда сбывать. Надо прекратить войну с большевиками, тогда нам будет лучше» (40). Все факторы в совокупности формировали антиколчаковские настроения крестьян, поднимали мощное партизанское движение в тылу и разваливали белую армию на фронте. Во время продвижения Красной армии по Сибири крестьяне массами записывались в коммунистическую партию. В самой партизанской Алтайской губернии к лету 1920 года насчитывалось 20.307 коммунистов, т. е. Y/A часть всего населения губернии, причем в подавляющем большинстве это были крестьяне (41). Предсибревкома И. Н. Смирнов в докладе от 15 ноября 1919 года писал Ленину, что откровенно реакционный характер колчаковщины оттолкнул даже крепкого сибирского мужика. «За исключением незначительной части крестьянство сплошь на стороне Советской власти. Ярким показателем может служить
126

_МЕЖДУ РЕВОЛЮЦИЕЙ И РЕАКЦИЕЙ — КРЕСТЬЯНСТВО В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
127
результат мобилизации 12 сентября, когда без всякого принудительного аппарата мы собрали 90% призванных. Полное отсутствие дезертиров» (42).
Крестьянство очень быстро отвернулось от своих недавних освободителей, но, отвернувшись, вновь встретилось лицом к лицу с жесткой и требовательной продовольственной политикой большевиков. После разгрома основных сил контрреволюции, когда для большевиков исчезла прежняя необходимость смягчать свою крестьянскую политику ввиду белой опасности, начался ее постепенный отход от лозунгов и принципов VIII съезда РКП (б). Хорошее представление о положении на местах дают секретные сводки отдела военной цензуры РВСР, которые распространялись среди высшего руководства и из которых оно было достаточно информировано о настроениях всех слоев населения России. Характерно, что в тех регионах, откуда Советская власть не уходила, в начале 1920 года в связи с усиливающейся реквизиционной политикой усиливаются и повстанческие настроения. Об этом свидетельствуют выдержки из наиболее характерных писем, перлюстрированных военной цензурой:
Март 1920 года, Ярославль: «Если бы вы знали, какое везде в деревнях недовольство властью. Ни один крестьянин не скажет про власть спокойно, все ругаются. Да везде, и в поездах и на рынках, только и слышишь проклятия по адресу власти» (43).
Март 1920 года, Тверская губерния: «Когда все это кончится? Так стало жить трудно, хуже быть нельзя. От крестьян все требуют: сена, соломы, мяса, молока, картошки и на работу берут, прямо всех теснят хуже, чем были прежде господские, а что касается крестьянина, то во всем отказывают. И до каких пор будем терпеть, один господь знает» (44). \
Февраль 1920 года, Тульская губерния: «Реквизировали у нас картошку, овес, просо, гречиху, семя льняное, коноплю и другое. Так что картошку не кушаешь, чтобы хоть что-нибудь уберечь на семена. Овса не хватит на посев. Вот что сами люди делают — безголовые правители, не думают, что же будет в будущем, если будет недосев. Это значит умышленно создавать голод» (45).
Продовольственная политика государства стала подобна заклинанию, вызывающему призрак голода. В малоплодородной Новгородской губернии голодали почти всю войну, крестьяне питались мхом и щавелем. Мох подсказывал самые радикальные решения. С надеждой смотря на созревающий урожай, крестьяне угрожали, что «если Советская власть протянет руки к этому хлебу, то от него останется один пепел» (46).

ГЛАВА III
Крестьянское сопротивление разверстке приводило к ответной реакции продовольственников, которые в условиях бесконтрольности прибегали к жестоким и беззаконным приемам выколачивания хлеба. Из Тульской губернии писали, что «мужики приезжают домой избитые, с переломанными ребрами, с разбитыми ногами, одного даже убили» (47).
В иных случаях крестьянское возмущение и выступления были просто манной небесной для продкомиссаров, их присных и простых солдат, хаживавших на усмирение. Описывая такую операцию в Дан-ковском уезде Рязанской губернии десной 1919 года, один ответственный партийный товарищ негодовал, что отряд усмирителей чинил расправу над крестьянами без разбору. Били всех прикладами, стреляли из винтовок кур и прочую птицу, насаживали их на штыки и кричали: «Да здравствуют саботажники!» Мазали овец молоком и творогом. Взяли заложников и обложили всех жителей села контрибуцией в 500.000 рублей, которую назначили собрать за 4 часа, увезли весь крестьянский хлеб с мельницы (48). Чего не сделает солдат с голодухи, особенно если во главе уездного начальства, как потом выяснилось, стояли настоящие бандиты с богатым уголовным прошлым, просто задушившие население уезда жестоким террором.
В перлюстрированных цензурой письмах можно встретить откровения и самих продовольственников. Вот что писал один продагент из Вятской губернии в марте 1920 года: «Работать приходится в невероятно трудных условиях. Везде и всюду крестьяне прячут хлеб, зарывают его в землю. Работа в нашем районе, в Пильмезском и Сюм-синском сначала шла хорошо. Наш район по пересыпке хлеба был один из первых лишь благодаря тому, что были приняты репрессивные меры с хлебодержателями, а именно: сажали крестьян в холодные амбары, и как он только посидит, то в конце концов приводит к тому месту и указывает скрытый хлеб. Но за это арестовывали наших товарищей, начальника экспедиции и 3-х комиссаров. Теперь тоже работаем, но менее успешно. За скрытый хлеб конфисковываем весь скот бесплатно, оставляем голодный 12-фунтовый паек, а укрывателей отправляем в Малмыш в арестантские помещения на голодный паек Ve фунта хлеба в день. Крестьяне зовут нас внутренними врагами, и все смотрят на продовольственников как на зверей и своих врагов» (49).
Можно сказать, что аресты были самыми безобидным средством в арсенале продовольственников. Иной раз крестьяне сами просились в отсидку, случалось, когда в губисполком приезжали представители деревенской власти и умоляли посадить их. Оказывалось, что
128

_МЕЖДУ РЕВОЛЮЦИЕЙ И РЕАКЦИЕЙ — КРЕСТЬЯНСТВО В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
129
под различными угрозами на один и тот же день в один и тот же час деревня должна была взяться за выполнение трех, а иногда и четырех повинностей (50).
Продорганы совершенно не считались с осуществимостью своих требований, требовали яиц у тех, у кого не было кур, шерсти у тех, у кого не было овец, хвостов конских у безлошадных и т. п. Крестьянам приходилось покупать на стороне, чтобы сдать разверстку. Сплошь и рядом продотряды начинали свою деятельность в деревне с того, что требовали зарезать для себя ягненка, приготовить яичницу, доставить сало или масло, не обращая внимания на то, что крестьяне сами питаются хлебом из мякины, лебеды и жмыха. В большинстве случаев требовалась самогонка и лошади для катания «на лихачах», крестьяне называли продотряды «пропойцами народного доверия». Нередко за хорошее угощение с кулаков снималась разверстка и перекладывалась на бедняков. Известен случай, когда продагент привязал шестидесятилетнего старика крестьянина к оглобле телеги и погнал лошадь во всю прыть. К счастью, подоспел красноармеец и выручил старика. Продотряды зачастую напутствовались такими инструкциями: не стесняйтесь, бейте в морду, сажайте в такие подвалы, каких они не видели и при Николае. Ничто не вносило такого раздражения в деревне, как деятельность продотрядов (51).
Все вышеприведенные случаи взяты из специальной справки, затребованной вдруг Лениным из редакции газеты «Беднота» накануне X съезда РКП (б), но скверное дело в том, что с 1918 года вся его корреспонденция пестрит подобного рода сообщениями и жалобами, на которых вверху листа стоит его непременная пометка: «В архив».
Наряду с пассивным сопротивлением продовольственной политике, саботажем повинностей, повсеместно происходили бесчисленные волнения и вооруженные выступления крестьян. Тогда отмечали, что в районе Поволжья эти восстания отличались особенной жестокостью мужиков. В частном письме из Пензенской губернии от марта 1920 года сообщалось, что там во время недавнего крестьянского восстания происходили ужасные зверства. Местному комиссару по фамилии Шуваев мужики сначала отрезали нос, затем уши, а потом голову. Далее сообщается: «Теперь все тихо и спокойно, мужиков успокоили плетками» (52). Не всегда дело ограничивалось только плетками и даже расстрелами зачинщиков, власть не стеснялась применять против взбунтовавшихся сел даже артиллерию. ' Деревня бунтовала, поскольку фактически была лишена возможности легально, законно отстаивать свои политические и экономические интересы. Крестьяне сами пытались создать такие условия,

ГЛАВА Ш
в 1920 году по всей России заметно усиливается движение за организацию союзов трудового крестьянства. Как в случайной дорожной беседе подводчики-бедняки объясняли одному командировочному из политотдела губвоенкомата Чувашской области, что они к Советской власти относятся хорошо, но неправильные действия продовольственников, «связавших нас по рукам и ногам, заставляют нас организовываться, чтобы порвать эти веревки» (53).
Особую роль в инициативе крестьянских союзов играли эсеры, точнее бывшие эсеры из наиболее развитого, интеллектуального элемента деревень и уездной провинции. Как полагают, в 1917 году партия эсеров насчитывала до 1 миллиона человек. После Октября эта миллионная масса растворилась в российском крестьянстве, организация распалась, но ее члены сохранили восприимчивость к партийным установкам и приверженность делу защиты интересов трудового крестьянства. Согласно решениям DC Совета своей партии правые эсеры проводили курс на создание «третьей силы», противостоящей как контрреволюции, так и большевизму. Главную ставку в создании такой силы эсеры делали на крестьянство. В письме ЦКПСР томскому комитету от 7 февраля 1920 года говорилось: «Это крестьянство везде восставало против контрреволюции, но нигде не мирилось и не мирится с большевизмом» (54). В Сибири крестьянские союзы существовали легально и сыграли важную роль в борьбе против колчаковского режима. Союзы были известны и ранее, они носили ограниченный, местный характер и в 1918 году распускались решениями большевистских парткомитетов и заменялись комитетами бедноты. Некий «Блок трудового крестьянства» стоял во главе известного чапанного восстания в Поволжье. В 1920 году движение по созданию крестьянских союзов вновь приняло массовый характер. 13 июля 20-го года ЦК ПСР разослало специальное циркулярное письмо к местным организациям с рекомендациями по созданию союзов.
В феврале 1920 года делегаты из Половодовской волости Усоль-ского уезда Пермской губернии побывали на приеме у самого Ленина и жаловались на злоупотребления местных властей. Воодушевленные приемом у председателя Совнаркома, пермские крестьяне 15 соседних волостей выработали проект устава и 21 марта представили его в Усольский исполком для утверждения. «Жизненная практика и опыт подсказали, что нам, крестьянам, необходимо организоваться в свой профессиональный союз землеробов»,— писали они в очередной жалобе Ленину 1 июля 1920 года (55). Жалоба была на то, что в ответ на их инициативу местная власть развернула репрессии — ввела продотряды, началась стрельба в деревнях, злоупотребления. Про
130

_МЕЖДУ РЕВОЛЮЦИЕЙ И РЕАКЦИЕЙ — КРЕСТЬЯНСТВО В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
131
тесты крестьян вызывали лишь объявление военного положения в Половодовской волости и усиление репрессий.
В других случаях толчком к организации крестьянства служили популярные в большевистской практике беспартийные конференции, использовавшиеся для агитации среди крестьянства и проведения советской политики в деревне. В конце 1919 года конференции дали несомненный эффект в плане сближения Советской власти с крестьянскими массами, но вскоре они стали вызывать тревогу у их коммунистических организаторов. На пленуме Смоленского губкома 23 февраля 1920 года отмечалось, что «крестьянство в массе начинает политически вырастать и стихийно требует участия и контроля в работе советских органов, к которым оно до сих пор имело мало отношения» (56). Наблюдается стремление к организации особых крестьянских союзов, «которые стояли бы на защите экономических интересов крестьянства». В Вяземском и Гжатском уездах для организации союзов были даже выдвинуты организационные бюро. Все это происходило в тесной связи с официальной кампанией беспартийных конференций. Смоленское начальство еще не имело твердого понятия о том, как должно отнестись к этому движению, поэтому после обмена мнениями пленум постановил, что «никаких самостоятельных крестьянских организаций не допускать, и поскольку определенно выявилось нежелательное направление беспартийных конференций, разрешать таковые только в пределах волости» (57).
В некоторых губпарткомах, за отсутствием определенных указаний со стороны ЦК РКП (б), велась нерешительная дискуссия о возможности разрешения крестьянских союзов. Например, в Пермском губ-коме в октябре 1920 года такая возможность допускалась некоторыми членами губкома в порядке эксперимента (58). После открытой дискуссии 19 октября пленум губкома постановил создать комиссию для изучения вопроса и составления примерного плана организации союзов (59). Наоборот, 7-я Саратовская губпартконференция в июне 20-го вынесла решение: «Ни в коем случае не допускать агитации и организации революционными коммунистами т. н. крестьянских союзов и считать существование мелкобуржуазных союзов подрывом работы Советов» (60).
По причине определенной нерешительности и колеблющейся позиции некоторых большевистских парткомов, кое-где крестьянским союзам удалось ознаменовать выступлениями свое кратковременное существование. Был образован Союз хлеборобов в захолустном Вельском уезде Вологодской губернии, но его история была безотрадна. В 1918 году для вельских крестьян свершилось худшее, их уезд ока-

ГЛАВА III
зался прифронтовым и попал во власть произвола военных. В связи с этим они рано заговорили о необходимости защиты своих интересов под флагом союза хлеборобов. Предложения о создании союза звучали в 1919 году на 3-м и 4-м уездных съездах Советов и выслушивались уисполкомом и упарткомом если не сочувственно, то и не безразлично. 28 июля 19-го года президиум уисполкома издал инструкцию по организации союза хлеборобов, и, несмотря на то, что буквально через неделю инструкция была аннулирована, она сделала свое дело, и на 5-м уездном съезде Советов уже присутствовал делегат от одного из волостных отделений союза. Полномочия делегата не были признаны съездом, однако после этого случая самоорганизация крестьянства приняла стихийный, «эпидемический» характер, как отмечалось в одном из протоколов собраний коммунистов Вельска (61). Она охватила половину волостей уезда и перекинулась в соседний Кадниковский уезд. В проекте устава Союза хлеборобов содержались пункты, явно направленные против продовольственной политики, и в целом он был не чем иным, как протестом против местных советских и партийных органов власти. Крестьяне добивались равных с пролетариатом прав представительства в Советах, участия в распределении накладываемых на уезд разверсток и т. п.
В июне 1920 года, на 6-м уездном съезде Советов, вопрос об организации Союза хлеборобов был встречен полным сочувствием большинства съезда, который вынес решение об организации Союза. Уездный съезд профессиональных союзов также большинством поддержал инициативу создания профессионального крестьянского союза. Образовалось бюро по созыву съезда Союза хлеборобов, во главе которого стал уездный агроном Леонтьевский (62).
Вельские коммунисты, встревоженные итогами уездного съезда Советов, объявили о надвигающейся опасности для пролетариата «в лице собственнических союзов хлеборобов», которые могут быть убийцей революции, полагали они. На общем собрании было решено перевести всех местных коммунистов в состояние боевой готовности, а исполкому продолжать независимо от решений 6-го съезда проводить «твердую политику диктатуры пролетариата» и дать соответствующие поручения органам ЧК (63).
8 июля делегаты съезда Союза хлеборобов съехались в Вельск, но по постановлению уже Вологодского губернского съезда Советов были распущены. Восемь человек, в том числе Леонтьевский, были арестованы за попытку самодеятельной сходки за городом и отправлены в ЧК. Через два дня 10-й уездный съезд профессиональных союзов встал на защиту Союза хлеборобов, мотивируя свою позицию
132

_МЕЖДУ РЕВОЛЮЦИЕЙ И РЕАКЦИЕЙ — КРЕСТЬЯНСТВО В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
133
необходимостью укрепления общности интересов рабочих и крестьян, и осудил непримиримое отношение к Союзу своей коммунистической фракции (64).
События в Вельске приобрели настолько выдающуюся остроту, что аппарат ЦК счел необходимым обратить внимание на этот медвежий угол и направил 5 августа специальное письмо в адрес Вельского укома за подписью секретаря ЦК, в котором указывал на падение коммунистического влияния в уезде как результат деятельности Союза хлеборобов. В деревне существуют только объединения батраков и рабочих в советских хозяйствах,— гласило письмо,— «всякие другие объединения мелкобуржуазных, кулаческих слоев должны пресекаться в корне» (65).
В письме ЦК совершенно справедливо подчеркивалось, что в уезде сложилось угрожающее положение. Власти имели сведения, что разогнанный съезд и волсоюзы подпольно продолжают свою работу. Через полгода, 15 марта 1921 года, как раз в день принятия X съездом РКП (б) резолюции о замене продразверстки продналогом, в Вельском уезде разразилось восстание. Масса крестьян из нескольких волостей с разных сторон двинулась к городу. Первые попытки остановить движение оказались безуспешными, высланные отряды были обезоружены, избиты и убиты некоторые ответственные работники. Повстанцам удалось даже захватить телеграф, но на второй день удача им изменила, они были рассеяны огнем, и к 30 марта восстание было подавлено (66).
В силу главной своей задачи — защиты интересов крестьянства, крестьянские союзы действительно несли в себе реальную угрозу репрессивной политике военного коммунизма и большевистской монополии на власть. Наиболее очевидно свое организационное и идеологическое значение союзы трудового крестьянства продемонстрировали в Тамбовской губернии, превратившись в костяк, основную опору антоновского восстания. Тамбовская губерния издавна слыла цитаделью эсеровской партии. В свое время они приложили немало усилий для сплочения тамбовского крестьянства в строго партийные крестьянские «братства», а также беспартийные, но строго классовые Союзы трудового крестьянства в волостях. Тамбовские эсеры ставили задачу передачи власти из рук коммунистической партии в руки нового временного правительства из представителей крестьянских союзов, рабочих организаций и социалистических партий, проведения во всей полноте закона о социализации земли. ■ Согласно докладу представителя тамбовской организации ПСР на Всероссийской конференции ПСР в сентябре 1920 года, Союзы

ГЛАВА Ш_
134
трудового крестьянства успешно развивались в Тамбовском, Кирсановском, Усманском, Борисоглебском уездах губернии. Благополучно прошла нелегальная Тамбовская уездная конференция СТК (67). Хотя партия эсеров и не имела непосредственного отношения к организации самого восстания, следует признать, что без их подготовительной работы оно вряд ли бы сумело принять такие угрожающие масштабы и силу. Как докладывал 15 июня 1921 года в РВСР главный начальник всех военно-учебных заведений Д. Петровский, по сведениям активно участвовавших в подавлении восстания курсантских частей Союз трудового крестьянства Тамбовской губернии представляет собой сильную и сплоченную организацию. Он является фактически правительством, опирающимся на милиционно-территориаль-ные кадры, использующим не только добровольцев, но и практикующим сложную систему жестких репрессий и мобилизаций в широком масштабе. Между селами существует прекрасно налаженная связь, причем СТК пользуется хорошо поставленным шпионажем, системой тайных знаков и летучей почты. Крестьяне утверждали, что редко кому-нибудь из обнаруживших сочувствие Советской власти удавалось избежать жестокой кары. СТК имеет переплетенную между собой политическую и военную организацию (68).
По своей структуре тамбовский губернский Союз трудового крестьянства подразделялся на три уездных СТК, а те в свою очередь на районные, волостные и сельские отделения. По мнению П. Залуц-кого, изложенному в его докладе ЦК: «С нанесением удара по СТК борьба с бандитизмом облегчается более чем на 3Л» (69). Несомненно, что 17 пунктов программы тамбовского СТК составлены грамотной эсеровской рукой и относятся ко всем сторонам политики и общественной жизни всей страны. Основные требования сводились к политическому равенству, свободам, созыву Учредительного собрания, восстановлению торговли через кооперацию, возвращению заводов бывшим владельцам и установлению над ними рабочего контроля, кредит частному предпринимательству и мир с иностранными державами. Государству отводилась функция владельца железных дорог, горнодобывающей промышленности, а также высшего контроля над предпринимателями. Звучало чисто крестьянское требование установления твердых цен на промышленные товары при отсутствии таковых на хлеб. В качестве гаранта предусматривалось сохранение «партизанской», читай — антоновской, армии (70).
Было бы неверным утверждать, что повсеместно события начали бы разворачиваться именно по тамбовскому образцу, будь то крестьянские союзы допущены к легальному существованию. Наоборот,

_МЕЖДУ РЕВОЛЮЦИЕЙ И РЕАКЦИЕЙ — КРЕСТЬЯНСТВО В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
135
тамбовские события во многом явились результатом категорического отказа большевиков от изменения своей крестьянской политики и признания трудовых объединений крестьянства, способных легально отстаивать интересы земледельца перед неумеренными аппетитами государства, прикрашенных утопическими замыслами политических вождей. Осенью и зимой 1920 года, покончив с белой контрреволюцией, большевистские лидеры получили кратковременную возможность отдаться во власть грез относительно реального положения, а более относительно перспектив не столь отдаленного будущего. Калинин вслед за руководством Наркомпрода стал повторять, что признание крестьянами моральной правильности разверстки есть огромный толчок к пробуждению его политического сознания, его ответственности перед государством и всем обществом. Секретарь ЦК Преображенский в молодежной аудитории III съезда PltCM, кажется, сам проникся юным задором и призывал комсомольцев пробуждать в крестьянине «чувство восторга к будущему коммунистическому строю» (71).
В первой половине 1920 года крестьянство вело себя относительно спокойно, ожидая практических шагов власти в важнейших вопросах деревенской жизни, и только заезжие комиссары подмечали, что крестьяне несколько искоса смотрят им в глаза. Мужик разговаривал с властью, складывая кукиш в кармане. Особоуполномоченный ВЦИК в Новгородской губернии Подвойский сокрушался: «Почти во всех волостях, после переговоров и объяснений агитаторов, крестьяне соглашаются с ними и признают, что действительно власть Советов — народная власть. Но из выслушанных докладов видно, что эти признания совсем непрочны и вряд ли искренни» (72).
Некий военный цензор из Екатеринбурга доказывал начальству необходимость расширения сети военной цензуры, поскольку сведения, собираемые из писем, более ценны и достоверны, чем получаемые из партийных и советских учреждений, присылающих замечательные резолюции, принятые на крестьянских и рабочих собраниях. «По резолюции, принятой, скажем, в деревне Бегуново, настроение населения великолепное... а глядишь, через неделю в этой деревне вспыхнуло восстание — вот тебе и резолюция» (73). А вот конкретный пример из письма, перехваченного цензурой: март 1920 года, Смоленск: «Настроение крестьян по отношению к Советской власти периодическое, а именно, когда в деревне находятся отряды, то приветствуют во все горло советскую власть и обещаются горой за нее стоять. Когда отряды исчезают, и в крестьянах исчезает это хорошее настроение и обещания» (74).

ГЛАВА Ш_,_
136

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Примечание. Отправлять комментарии могут только участники этого блога.